Вечером Андрей позвал меня ужинать. Мы ели молча, но всё-таки ели вместе. Внук показывал мне пойманную ящерицу в банке. Я смеялась.
А Наталья за весь ужин ни разу ко мне не повернулась.
В сентябре она позвонила сама. Впервые за два месяца.
— Юлия. Крыша потекла. Над кухней.
Крышу мы ремонтировали в сентябре. И платила за всё я.
Семьдесят две тысячи гривен. Бригада, шифер, обрешётка, демонтаж старого покрытия и вывоз мусора. Я отправила деньги бригадиру на карту двумя переводами и оба чека сохранила.
— Наталья, половина суммы за тобой.
— Юлия, ну ты же понимаешь, Андрей уже четвёртый месяц без работы.
Я понимала. Я вообще в нашей семье всегда всё понимаю. У меня, похоже, такая должность — понимающая.
Свою половину Наталья не вернула ни тогда, ни весной, ни даже через год. А я почему-то не могла заставить себя снова напомнить ей о деньгах. Говорить родной сестре про долг казалось мне постыдным.
Членские взносы в товарищество тоже оплачивала я. Четыре тысячи восемьсот гривен за сезон, три сезона подряд — всего четырнадцать тысяч четыреста. Плюс электричество по счётчику: пользовались в основном они, а квитанции приходили на общий адрес и списывались с моей карты, потому что у Натальи, как она объясняла, карта к оплате не привязана.
Весной на второй год я поехала на дачу открывать сезон. Май по нашему расписанию был моим месяцем, всё заранее оговорено. Я даже написала Наталье сообщение за несколько дней до поездки и на всякий случай сохранила скриншот, чтобы потом никто не сказал, будто я приехала без предупреждения.
Добралась я девятого числа. Калитка оказалась распахнута, возле крыльца стояла садовая тачка, доверху нагруженная навозом.
И почти сразу я заметила пустое место у дома.
Там всегда росли пионы. Три больших куста, густые, тёмно-бордовые. Мама привезла их ещё в девяносто первом — маленькими корешками из деревни, завёрнутыми во влажную тряпку и спрятанными в сумку. Каждый июнь они раскрывались огромными шапками, а девятого мая мама неизменно срезала три цветка и ставила их к фотографии отца.
Теперь вместо пионов чернела перекопанная грядка. Аккуратные ямки, подготовленные под картофель.
— Наталья!
Она появилась на пороге с ведром в руке.
— Что ты орёшь?
— Где пионы?
— А, эти? Выкопала. Только место зря занимали. Ни пользы, ни толку. Я картошку посадила — хоть дело будет.
— Их мама сажала.
— Мамы уже нет, Юлия.
Сказала это так буднично, будто речь шла о старой тряпке, и пошла дальше с ведром.
Я молча зашла в дом. В маминой комнате теперь стояла детская кроватка её внука, рядом — стеллаж, забитый игрушками. От моих вещей не осталось и следа. Ни коробки со старыми фотографиями, ни маминой швейной машинки, ни отцовского кресла-качалки, которое он когда-то сам сколотил из досок и обтянул потрёпанным брезентом.
Потом я нашла всё это в сарае.
