Она появилась сама. Двадцать девятого июля, вечером. Поднялась ко мне на четвёртый этаж и нажала на звонок.
Стояла на пороге и внутрь не входила.
— Я оформила кредит, — сказала она вместо приветствия. — На семь лет. Триста шестьдесят тысяч гривен.
— Хорошо.
— Хорошо? — она усмехнулась, но в этот раз без прежней силы. — И это всё?
— А что ты хочешь от меня услышать, Наталья?
— Скажи, что именно этого и добивалась. Загнала родную сестру в кредит, а сама теперь будешь спокойно жить.
— Я добивалась одного месяца в июне. Помнишь? Просто одного месяца.
Она смотрела не на меня, а куда-то за моё плечо. В прихожей на тумбочке стояла мамина фотография в деревянной рамке — та самая, которую мы вместе выбирали на девять дней.
— Деньги переведу в понедельник, — сказала Наталья. — Приезжай к нотариусу.
И ушла. Даже куртку не сняла. Даже воды не попросила.
У нотариуса всё заняло минут двадцать. Бумаги уже были подготовлены. Наталья расписалась, ни разу на меня не взглянув, и вышла первой — быстро, почти бегом, будто боялась, что передумает, если задержится.
Я догнала её у входа.
— Наталья.
Она остановилась и обернулась.
— Пионы у меня прижились, — сказала я. — Если хочешь, могу дать отросток. Это ведь мама их привезла, помнишь?
— Не надо, — ответила она. — У меня картошка.
Прошло три недели.
Арендаторы так и дожили до конца сентября. Наталья их не выгнала: деньги уже были взяты, расписка написана. Кредит она теперь платит — почти восемь тысяч гривен каждый месяц. И так семь лет. Об этом мне рассказала Лидия, которая после всей этой истории стала звонить заметно чаще.
Она же передала, что в товариществе Наталья теперь говорит так: «Сестра продала мне мою же дачу и живёт на эти деньги».
Про крышу, скважину, забор, взносы и три года молчания в этой версии, конечно, ничего нет.
Даниил удалил меня отовсюду. Двоюродная сестра из Полтавы поздравила с днём рождения коротким сообщением из двух сухих слов. На семейные праздники меня больше не зовут. Да я бы, наверное, и не пошла. Потому что сидеть за одним столом и делать вид, будто ничего не случилось, я больше не умею.
Деньги лежат на вкладе. Я не потратила оттуда ни гривны. Даже проценты ни разу не сняла. Не потому, что некуда, а потому, что до сих пор не понимаю, на что их можно потратить так, чтобы не было горько.
Зато под моим окном цветёт мамин пион. В этом году на нём было четыре бутона — тёмно-бордовые, тяжёлые, после дождя склоняющиеся почти до земли. Три я срезала и поставила рядом с фотографией.
И спать я стала спокойно. Впервые за три года.
Только иногда, уже ближе к ночи, мысль всё равно возвращается: а надо ли было привозить этого Руслана? Может, хватило бы одного письма? Может, нужно было потерпеть ещё год, два, сколько угодно — вдруг всё само бы как-нибудь рассосалось?
Ведь я действительно была готова продать половину отцовского дома постороннему человеку. И Наталья это поняла. Поэтому и побежала за кредитом.
Вот и скажите мне, женщины.
