— Тебя будто что-то тянуло туда, — прошептала Лидия Аркадьевна. — Из всех объявлений, из всех возможных мест — ты выбрал именно тот участок, который когда-то присмотрел Коля. И сирень… Это была его мечта — посадить сирень у крыльца. Он говорил, что запах сирени напоминает ему детство…
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим всхлипыванием Лидии Аркадьевны, которая теперь плакала по-настоящему — беззвучно, но так горько, что слёзы струились по её лицу, размывая безупречный макияж, обнажая под ним испуганную женщину, рассыпающуюся на части от столкновения с прошлым.
Аркадий Валентинович прокашлялся и бережно открыл папку.
— Я должен зачитать вам одну вещь, — сказал он официальным тоном. — Согласно этому документу, Николай Вершинин завещает всё своё имущество, включая квартиру в Санкт-Петербурге на Васильевском острове и банковские счета, своему сыну Павлу Вершинину, в случае, если тот будет найден. Если наследник не будет установлен в течение года после смерти завещателя, всё имущество переходит в фонд поддержки строителей БАМа.
— Значит, он болен? — тихо спросил Павел. — Он умирает, и поэтому ищет меня сейчас?
— Нет, Павел Николаевич, — нотариус покачал головой. — Николай Вершинин в полном здравии, насколько я могу судить. Просто он наконец получил возможность вернуться в Санкт-Петербург — раньше у него были… юридические сложности. И первое, что он сделал — начал искать сына.
— Юридические сложности? Что это значит? — Павел нахмурился.
Лидия Аркадьевна вздрогнула, как от удара.
— Тюрьма, — прошептала она едва слышно. — Его посадили за растрату, да? За воровство на стройке?
Аркадий Валентинович посмотрел на неё тяжёлым взглядом.
— Нет, Лидия Аркадьевна. Его арестовали за участие в подпольном кружке чтения запрещённой литературы. Дали пять лет строгого режима. Затем — запрет на проживание в крупных городах. Но хуже всего было то, что ему сказали, будто его жена и сын от него отреклись… официально. В газете даже заметка была — «Семья осуждённого Вершинина отрекается от него». С фотографией, где вы держите маленького Павла на руках.
Советская эпоха до сих пор отрыгивает такими историями — прогорклыми, как забытое на солнце масло
Павел опустился на стул, словно у него внезапно подкосились ноги. Его лицо было неподвижным, только желваки ходили на скулах — туда-сюда, туда-сюда, как маятник часов, отсчитывающий конец старой жизни и начало новой.
— Это неправда, — голос Лидии Аркадьевны дрожал. — Я никогда… Меня вызвали в органы, да. Сказали, что муж — враг народа, что если я хочу сохранить работу, если хочу, чтобы сын мог учиться в хорошей школе… Они сами всё написали. Я только подписала.
— И сменила нам фамилию, — тихо добавил Павел. — И переехала. И сожгла все его фотографии. Я помню, как ты жгла какие-то бумаги и снимки на балконе — мне было лет пять, наверное. Ты тогда сказала, что это старые счета и испорченные негативы.
