С каждым годом дача расцветала — из гадкого утёнка превращалась если не в лебедя, то в весьма симпатичную птицу. Появились и терраса с видом на закат, и яблони, и сирень, которая, вопреки прогнозам свекрови, каждую весну заполняла воздух таким дурманящим ароматом, что даже соседские кошки приходили в наш сад, чтобы понежиться под кустами.
А вот малыш так и не появился. Мы перестали говорить об этом вслух, но дача незаметно стала тем ребёнком, которого мы так и не смогли родить — мы холили и лелеяли каждый кустик, каждую грядку, каждую дощечку. Павел поставил качели — просторные, для взрослых, но мы оба знали, для кого они предназначались на самом деле.
И вот теперь, когда дача превратилась в уютное, обжитое место, когда поднялись сосны, которые мы сажали крохотными саженцами, когда терраса обросла глицинией и дикий виноград почти полностью скрыл северную стену дома — теперь Лидия Аркадьевна решила, что пора предъявить права на это трудовое чудо.
— Вы поймите меня правильно, — говорила она тогда, в тот пасмурный октябрьский день, когда я обнаружила документы, — я всего лишь хочу сохранить семейное имущество. Мало ли что случится, Танечка. Жизнь такая непредсказуемая.
И что-то в её тоне — заботливом, почти материнском — заставило меня вздрогнуть. Как будто эта «непредсказуемая жизнь» уже расписана ею по пунктам, и мой пункт в этом списке помечен жирным красным крестом.
План родился спонтанно, как рождаются самые безумные идеи — из смеси отчаяния, злости и неожиданного озарения. Я решила инсценировать собственное исчезновение — не насовсем, конечно, всего на пару дней. Достаточно, чтобы напугать свекровь, заставить её раскрыть карты и, возможно, совершить ошибку.
День для исчезновения я выбрала символический — девятое мая, когда вся семья традиционно собиралась на даче. Приготовления были несложными: забронировать номер в мотеле на трассе Петербург-Выборг, собрать маленькую сумку с вещами первой необходимости и оставить на кухонном столе недописанную записку: «Я всё знаю. Так больше продолжаться не может. Я ухо…» — словно меня оторвали от написания в самый разгар процесса.
Накануне операции «Призрак» я позвонила своей давней подруге Марине, единственной, кто знал о моём плане.
— Танька, ты с дуба рухнула? Ты же понимаешь, что это статья? Заявление о пропаже человека — это не игрушки! — её голос по телефону звучал так, будто она пыталась докричаться до меня через Финский залив в шторм.
— Никакой статьи, Мариш. Я всего лишь поеду на пару дней отдохнуть. Никто заявление подавать не будет — не успеет. А если свекровь забеспокоится и начнёт что-то предпринимать… интересно же, что именно она предпримет, правда?
Марина помолчала, потом вздохнула с таким трагизмом, будто я предложила ей не посодействовать моему временному исчезновению, а закопать труп в лесу.
— Если что — тебя у меня не было. Поняла? И вообще, забыла мой номер. Дала его цыганам на вокзале.
