— Да, я хотела продать эту дачу, — каждое слово она выталкивала из себя с усилием, как будто оно весило тонну. — Но не из-за денег, поверьте. Эта дача… она разрушает вашу семью. Разрушает тебя, Павлуша.
— Что ты несёшь? — Павел сделал шаг к матери, его лицо исказилось так, что я едва узнавала мужа. — Как дача может разрушать семью?!
— Каждые выходные, каждый отпуск — вы здесь. Вместо того чтобы жить нормальной жизнью, строить карьеру, заводить детей — вы закапываете себя в эту землю! Восемь лет, Павлуша! Восемь лет ты тратишь на грядки и беседки, вместо того чтобы…
— Вместо чего? — перебил он с такой яростью, что Лидия Аркадьевна отступила на шаг. — Вместо того чтобы стать таким, каким ты меня хочешь видеть? Директором в костюмчике? С квартирой в элитном районе? С женой из «хорошей семьи»?
— Да! Именно! Эта дача — памятник твоей глупости и твоему упрямству! Ты мог бы уже давно стать партнёром в фирме, мог бы…
Некоторые монологи звучат как приговор — не тому, кому адресованы, а тому, кто их произносит
— Аркадий Валентинович, — вдруг перебила я, и оба они повернулись ко мне, словно забыв о моём существовании. — Этот нотариус — он ведь не случайно «проезжал мимо», правда? Он приезжал оценить объект перед продажей.
Лидия Аркадьевна смотрела на меня с каким-то новым выражением — смесью презрения и невольного уважения, как смотрят на противника, который оказался умнее, чем предполагалось.
— Татьяна всегда была сообразительной девочкой, — сказала она, обращаясь к сыну так, словно меня не было в комнате. — Жаль только, этой сообразительности не хватило, чтобы понять: ты заслуживаешь большего, чем жизнь дачника. Чем жизнь с женщиной, которая не может родить тебе детей.
Слова упали в комнату, как камни в тихий пруд — тяжёлые, безжалостные. В наступившей тишине было слышно, как тикают старые часы на стене — бесстрастные свидетели человеческого безумия.
— Вон из моего дома, — Павел произнёс это так тихо, что я едва расслышала.
— Павлуша…
— ВОН! — его крик был страшен — не громкостью, а той болью, которая в нём звучала, — болью мальчика, предательство которой разрушило последнюю святыню детства: веру в мать.
Лидия Аркадьевна вздрогнула так, словно он ударил её. Её плечи поникли, царственная осанка сломалась в одно мгновение. Она вдруг стала выглядеть на свои шестьдесят с хвостиком — морщины прорезались глубже, седина казалась ярче в тусклом свете настольной лампы.
— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я делала это для тебя. Только для тебя.
— Нет, мама, — теперь Павел говорил спокойно, так спокойно, что мне стало страшно. — Ты делала это для себя. Для своих представлений о том, каким должен быть твой сын, его жена, его дом. Ты никогда не спрашивала, чего хочу я. Никогда не видела меня настоящего — только свою версию «сына Лидии Аркадьевны».
