Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как внутри поднимается такая волна жалости — не к себе, не к Павлу, а к этой женщине, которая всю жизнь строила замки из собственных амбиций, забыв спросить, хочет ли кто-то в них жить.
— Документы, — вдруг сказал Павел, и его голос прозвучал так неожиданно, что мы обе вздрогнули. — Я хочу знать, где оригиналы документов на эту дачу. Настоящие документы, а не то, что ты сфабриковала со своим нотариусом.
Лидия Аркадьевна молчала, глядя в пространство перед собой с выражением человека, который наконец осознал всю глубину своего падения.
— Их нет, — наконец сказала она едва слышно. — Никаких документов на моё имя не существует. Аркадий Валентинович — просто мой старый знакомый, он согласился подыграть… Я хотела напугать Татьяну, заставить её уйти… Думала, когда вы разведётесь, я смогу продать дачу и купить тебе квартиру в центре.
Правда, наконец произнесённая вслух, повисла в комнате, как пыль после взрыва
Тишина стала невыносимой. Я смотрела на эту женщину — гордую, властную, привыкшую управлять миром вокруг себя — и видела только глубокую, безнадёжную пустоту. Живое воплощение фразы «благими намерениями вымощена дорога в ад».
— Ты солгала собственному сыну, — мой голос звучал удивительно твёрдо. — Пыталась разрушить нашу семью. Хотела отнять единственное место, где мы действительно счастливы. И всё это — из любви?
— Вы не понимаете, — Лидия Аркадьевна вдруг расправила плечи, как будто собирая последние крупицы достоинства. — Когда станете матерью, Татьяна, тогда поймёте. Всё, что я делала — я делала ради сына.
Эти слова, сказанные с таким надменным уверенным смирением, стали последней каплей. Что-то сломалось во мне — та плотина сдержанности, за которой годами копились все обиды, все колкости, все «милочки» и снисходительные улыбки.
Я шагнула к ней — так близко, что увидела каждую морщинку вокруг её глаз, каждую пору тщательно напудренной кожи, каждый седой волосок в идеальной причёске.
— Вы только что сказали самую страшную вещь, которую можно сказать женщине, потерявшей ребёнка, — я говорила очень тихо, но в комнате внезапно стало так тихо, что даже часы, казалось, перестали тикать. — «Когда станете матерью». А знаете, что я вам скажу, Лидия Аркадьевна? Я уже мать. Мать ребёнка, которого не смогла выносить. И каждый день, просыпаясь в этом доме, глядя на качели, которые Павел повесил для него, я чувствую и любовь, и боль — такую острую, что хочется кричать. Но я не кричу. Я живу. Мы живём. А вы — вы хотели отнять у нас даже это.
Моё лицо было мокрым от слёз, но я их не замечала. В глазах Лидии Аркадьевны что-то дрогнуло — может быть, впервые за всё время нашего знакомства она увидела во мне не соперницу, не «неподходящую партию», а просто человека. Женщину с разбитым сердцем.
— Я… не хотела причинить боль, — прошептала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на раскаяние. — Я просто думала…
