— Ты сама-то понимаешь, что натворила?! — мой голос, против воли, взвился до неприличных высот, таких, что хрустальная люстра в гостиной — подарок той самой свекрови на новоселье — отозвалась тонким, как комариный писк, звоном.
Лидия Аркадьевна поправила идеально уложенное каре — каждый седой волосок знал свое место, будто в этой голове располагался не мозг, а генштаб по управлению прической — и посмотрела на меня с выражением, с каким смотрят на таракана, неожиданно заговорившего человеческим голосом.
— Милочка, о чём ты? — её тон, мягкий как сливочное масло, оставленное на солнце, стекал по комнате, обволакивая мебель, проникая в каждую щель паркета.
В этом «милочка» умещалось всё — и двадцать лет презрения, и непробиваемая уверенность в собственной правоте
Я шваркнула на стол бумаги — три листа, скрепленные степлером, с печатью нотариальной конторы «Правовой щит» и размашистой подписью самой Лидии Аркадьевны. Документ, случайно обнаруженный мной в шкатулке из карельской берёзы, куда свекровь складывала квитанции за коммуналку — подумать только, какая изощрённая конспирация!
— Это что такое? Объясните мне, уважаемая Лидия Аркадьевна, почему наша дача в Комарово — та самая, которую мы с Павлом восемь лет своими руками поднимали из руин — вдруг оказалась оформлена на вас? По завещанию? Очень интересно!
Свекровь вздохнула с таким выразительным терпением, с каким вздыхают только учителя младших классов и продавцы в рыбных отделах, когда покупатель двадцатую минуту выбирает между минтаем и хеком.
— Танечка, дорогая, это всего лишь юридическая формальность. Для сохранности имущества. Мало ли что.
— Для сохранности? От кого? От меня? Павел в курсе вашей… «формальности»?
Её глаза стали похожи на две льдинки в бокале дорогого коньяка.
— Паша понимает, что родителям виднее. Я прожила жизнь и знаю, как быстро всё может… измениться.
И тут я увидела — за вежливыми словами и заботливыми интонациями прятался план, хладнокровный и выверенный, как партия в шахматы
Телефон в моей сумке разразился трелью — звонил муж, ничего не подозревающий Павел, работавший над проектом в Новосибирске уже вторую неделю. Я медленно достала телефон, глядя в глаза свекрови, и в голове моей родился план — безумный, рискованный, на грани фола. План, достойный этой женщины с прической-генштабом.
— Павлик? Здравствуй, родной. Нет-нет, всё хорошо, твоя мама как раз рассказывает мне одну очень интересную историю…
Я улыбнулась Лидии Аркадьевне улыбкой, от которой у неё впервые за двенадцать лет нашего знакомства дрогнули уголки безупречно накрашенных губ.
Дачу мы с Павлом купили, когда я уже не верила, что эта авантюра — приобретение разваливающегося сарая с гордым названием «садовый домик» — вообще имеет шанс на успех. Весна две тысячи пятнадцатого выдалась промозглой, с дождями такой занудной настойчивости, что даже вороны на деревьях сидели нахохлившись, как обиженные старушки на скамейке возле парадной.
