— Антоновка, да? Я тоже хотел посадить антоновку… и белый налив. Помню, в детстве у бабушки под Лугой был такой белый налив — ешь, а сок по локтям бежит…
У жизни странная арифметика — тридцать пять лет разлуки умещаются в пять минут встречи
Встреча отца и сына произошла холодным майским утром в гостинице «Прибалтийская» — неуклюжей, медленной, полной пауз и недоговорённостей. Они смотрели друг на друга, два родных человека, ставшие чужими волей обстоятельств и чужой злой воли, и не знали, с чего начать. В конце концов, Павел просто сказал:
— У нас есть дача в Комарово. Ты присмотрел это место когда-то давно. Хочешь посмотреть, что из него получилось?
С тех пор Николай Владимирович стал частым гостем в нашем доме. Сначала его приезды были неловкими — он держался с преувеличенной осторожностью, как человек, ступающий по тонкому льду, боящийся разрушить хрупкое возрождающееся доверие.
— Паша любит жарить мясо на углях, — сказала я, подходя к будущему тестю и протягивая ему кружку с чаем из мяты, смородиновых листьев и яблочной кожуры. — Это у него от вас?
— Наверное, — Николай Владимирович улыбнулся мне с благодарностью, от которой становилось немного неловко. — Я всегда был главным по шашлыкам в нашей… в те времена.
Он говорил рублеными, короткими фразами, как человек, привыкший к тому, что за словами следят. Павел рассказывал, что первое время на Севере отец вообще почти не разговаривал — берёг каждое слово, как спичку в тундре.
— Шашлыки готовы! — Павел махнул рукой с веранды, где исходил дымным ароматом мангал — верный спутник всех наших дачных выходных. — Таня, позовёшь маму?
Моя свекровь — язык до сих пор не поворачивался называть её Лидией Аркадьевной, но она сама попросила обращаться к ней просто «мама» — сидела в беседке с какой-то рукодельной работой. После майских событий она сильно изменилась — поседела ещё больше, стала тише, словно внутри неё остановился завод, который все эти годы подгонял её быть сильнее, властнее, увереннее, чем она чувствовала себя на самом деле.
— Мама, Павел зовёт обедать, — позвала я, подходя к беседке. — Шашлыки готовы.
Она подняла глаза от вязания — оказывается, под её пальцами рождался детский плед. Нежно-голубой, с узором из косичек и листочков.
— Это… так, на всякий случай, — пробормотала она, заметив мой взгляд. — Вдруг когда-нибудь…
Я улыбнулась и протянула руку, помогая ей подняться. После того, как Павел окончательно пресёк её попытки вмешиваться в нашу жизнь, она впервые обратилась к психотерапевту. «Нужно разобраться с тем, что я наделала», — сказала она тогда. И, кажется, начала разбираться — медленно, со скрипом, но искренне.
Исправить жизнь так же сложно, как распустить свитер и связать из тех же ниток что-то новое
За столом на террасе собрались мы вчетвером — странная семья, заново учившаяся быть семьёй. Павел разлил вино — терпкое, домашнее, привезённое соседом Виктором Семёновичем с «большой земли», из поездки на юг.
